Реклама

Автор : btamedia

Жизнь с опозданием. Виктор Сухоруков - о пользе одиночества

Виктор Сухоруков

Он человек второй половины жизни. Все главные, кардинальные события произошли фактически только после того, как он пересек рубеж в сорок лет. «Все время жил с опозданием...» Важно, что эта его встреча с самим собой все-таки произошла. Так что теперь, в пятьдесят семь, он говорит о себе: «Я - человек-удача!»

Виктор Сухоруков

Мама моя работала ткачихой, а отец на той же фабрике - чистильщиком ткацких станков. Орехово-Зуево. Простая рабочая семья, и вдруг я - весь из себя творческий, фантазирующий, романтичный. Еще в детском саду, когда к нам приезжал кукольный театр, мне казалось, что я с этими куклами на сцене. Позже, уже школьником, я обожал индийское кино и даже написал восхищенное письмо Раджу Капуру. Наивно лелеял надежду, что он пригласит меня в Индию, и тогда я воочию увижу этих поющих-танцующих индусов, брошенных детей, слонов и коров на улицах. Конечно, мне никто не ответил, но я продолжал мечтать о другой - красивой, богатой жизни и, главное, об актерстве. Родителей это, конечно, раздражало. Мать откровенно говорила: «Куда пойдешь? В артисты?! Какие артисты - там сплошной разврат! Давай на фабрику, помощником мастера, будешь 130 рублей получать, женишься - все, как у людей. А то артист нашелся...» Меня такое непонимание очень угнетало. Однажды я так сильно из-за всего этого поругался с родителями, что решил умереть. Мне было лет тринадцать. Нашел у своей тети упаковку снотворного и наелся таблеток. Как раз в это время за мной зашли друзья: «Витька, пойдем в кино!» Я про таблетки сразу забыл и побежал с ними. А во время сеанса, в темноте, вдруг меня как начало уносить! Но помирать-то мне уже расхотелось. Я испугался, выскочил из зала, примчался домой, повалился на диван и проспал часов сто.

С матерью у нас очень долго были сложные отношения. Мне казалось, что жила она не так, как должна была жить женщина, у которой трое детей. Мама была не домашним человеком, мало занималась хозяйством, мало внимания уделяла детям. И чем старше я становился, тем конфликтнее с ней сосуществовал. Удивительно, когда ее не стало (а умерла она рано, я сегодня старше нее), я все чаще и чаще, опрокидываясь памятью в прошлое, прошу у нее прощения за то, что демонстрировал ей свое раздражение, свое неприятие, и жалею, что не был ласковым сыном.

1954 год. Зайчик под ёлкой

Артистом меня дразнили с самого детского сада, где я с удовольствием каждый год прыгал зайчиком под елкой. А мне кажется, что стать артистом я захотел еще в утробе матери, и, рождаясь, встречался с миром уже танцуя. Подрастая, так и заявлял - буду артистом! А вся моя родня - народ фабричный, очень провинциальный, строгий, многодетный, пьющий - до сих пор удивляется, откуда это актерство во мне? Как-то собрались всей семьей. Давно не виделись, естественно, выпили, разгорячились. Стали родственники меня спрашивать: мол, как ты, Витька, живешь, чего делаешь? И начал я рассказывать, причем импульсивно, ярко, жестикулируя, гримасничая. Рассмешил всех, а Лида - жена двоюродного брата - прямо остановиться не могла, все, хохоча, повторяла: «Ой, артист, ой, не могу! Ну, ты артист, ой, насмешил!» Я давно уже не юморил, говорил о чем-то серьезном, дельном, ностальгическом, а она все восклицала по привычке: «Ой, артист! Фу ты, артист!» Тут я не выдержал: «Ё-мое, Лидка, ну че ты заладила - артист, артист! Я ж не говорю - ой, ткачиха, ну не могу, ткачиха!» Обиделся на оценку ее.

1961 год. Почувствовал себя взрослым

Взрослым я чувствовал себя всегда, даже совсем ребенком. Потому что я был безнадзорен, а стало быть, самостоятелен. А еще ощущал ответственность за младших - брата Сашу (он умер в 38 лет) и сестру Галю. Будил их в садик, в школу, когда Галя только родилась - ездил за молоком. Если мать покупала нам лакомство - килограмм печенья, я прежде делил между ними, а уж остатки брал себе. В то время ведь продукты еще по талонам были. Как старший сын, я вставал пораньше и бежал в очередь за хлебом. На пять человек в семье нам полагалось два батона белого и буханка черного в день. Приходилось хитрить, искать булочную, куда батоны завезли большие - по 25 коп., а не поменьше - по 13, потому что все равно отпускали два.

Виктор СухоруковЖили мы тогда в казарме - их в нашем Орехово-Зуеве в начале XX века еще Савва Морозов для своих рабочих строил. Система коридорная, комнат пятьдесят, и все мечтали о лучшей жизни. Бывало, мы, дети, собирались двором на улице и мелом рисовали на асфальте квартиры: у кого две комнаты, у кого три, а там разная мебель, телевизор - то, чего нам не хватало в реальности. По этим рисованным квартирам ходили друг к другу в гости или, поссорившись, запирали «двери» и не пускали кого-то. А потом мы получили настоящее жилье от комбината. Была целая программа, казармы выселяли районами - строили новые дома для простых людей и в первую очередь для многодетных. Сегодня такого нет. Вот вам и проклятый социализм!

1963 год. Первый провал

Я специально выписывал «Пионерскую правду», где печатались объявления киностудий о приглашении детей на пробы в фильмы, и несся туда, даже если требовались только девочки, дальновидно рассуждая: где девочки, там обязательно должны быть мальчики. Однажды меня чуть не утвердил Александр Митта в картину «Звонят, откройте дверь!». Но надо было бросать учебу, жить в гостинице с сопровождающим из родственников, а мои никогда не пошли бы на это. И все равно я на каждое объявление мотался в Москву. Зачем? Тянуло! Мне было двенадцать, когда на «Мосфильме» для картины «Наш дом», где снимались Иван Лапиков, Нина Сазонова, Геннадий Бортников, Вадим Бероев (все они играли одну семью), искали мальчика - младшего из этой семьи. И я собрался на пробы: чуб-полубокс, голубая китайская рубашка навыпуск, шортики, даже трусы нагладил до стрелок! У ворот студии нас, пацанов, шесть собралось. Вдруг два мужика, наблюдавшие за нами, говорят: «Ты и ты - пошли с нами, все остальные - свободны». Свободен был и я. Меня охватил гнев на весь мир: «Как так?! Украсть у матери 25 копеек на дорогу, сбежать из дома, преодолеть столь опасный путь в одиночку - и «свободен»! Я-то ехал уже сниматься, думал, меня ждут, а со мной даже не поздоровались!» Грустно было непередаваемо, я рыдал, до сих пор помню.

И все же мечта моя об актерской профессии осуществилась, пусть тяжело, не сразу, но в этом отношении я наглядный пример для многих. Как в песне поется - «кто весел - тот смеется, кто хочет - тот добьется!» Я - добился!

1965 год. Поборолся с комплексом неполноценности

После 8-го класса я решил доучиваться в вечерней школе и работать на фабрике. Начал учеником слесаря, а так как я был левшой, что считалось позорным, то при мастере дяде Боре молоток держал в правой руке, и все пальцы левой у меня были разбиты. Как только он уходил, я перекладывал молоток в левую руку, и все получалось. Но однажды он меня застукал и отругал. Сильнейший комплекс неполноценности стал во мне зарождаться: правой не могу, а левой нельзя! Видимо, кто-то заметил, как я мучаюсь, и вскоре мне предложили другую работу - курьером, с окладом в 46 рублей. После первой же зарплаты я взял в бухгалтерии кредитную справку и пошел в промтоварный магазин, где купил себе оранжевую рубашку, болоньевую куртку и в кредит - костюм. На 120 рублей сразу набрал - вот как 14-летний приоделся.
 
1968 год. Запретили быть артистом

В школе-студии МХАТ, куда я явился после десятилетки, меня завернули сразу - с консультации. Возмущенный, я ворвался обратно в аудиторию: «Как «спасибо»? А советы? А пожелания? Это же консультация! Вы должны меня направить, подсказать на будущее!» Тогда набиравший курс Манюков, видимо, оскорбленный моим поведением, изрек: «Вы никогда не будете актером». «Ну поймите, мне очень нужен театр!» - залепетал я. «Допускаю. Но задайтесь вопросом - вы-то театру нужны?» Сильно, жестоко он тогда меня ранил. Спустя годы у меня родился призыв или лозунг даже: «Учителя! Ошибайтесь, но благословляйте». Осенью того же 68-го года меня призвали в армию. Но именно в армии я как следует и подготовился в театральный: подобрал верный репертуар, научился читать стихи, выступать перед аудиторией. И такой у меня был хороший год после демобилизации - везде дошел до третьего тура, но выбрал ГИТИС.

1982 год. Выкарабкался из пьянства

После института Петр Наумович Фоменко мне, двадцатишестилетнему, предложил сыграть семидесятилетнего старика в ленинградском Театре комедии. И я сыграл. Грандиозная была роль, мощнейшая - шесть монологов! Это было началом моей карьеры. Но, прослужив пять лет, я оставил театр по недоброй воле - по статье за нарушение трудовой дисциплины: пил вино и выходил в таком виде на сцену. Ни разу не сорвал спектакль, но пьяный - играл! Это была еще первая моя жизнь. Сплошные искушения. Очень любил «это дело» и не мог сопротивляться. А бросить профессия заставила. Прозрел в один прекрасный миг: пьяный никому не нужен. А я хотел быть нужным. И все - как отрубило! Правда, оборачиваясь назад, понимаю: чтобы бросить пить, нужно стечение критических обстоятельств, когда в один пучок собирается масса негативного - одиночество, долги, утрата близкого, сразу все. И вот этот сгусток негатива либо тебя топит, либо выбрасывает наружу, в небо. Даже в мыслях не укладывается, что я смог вылезти самостоятельно. Может, ангел-хранитель постарался? Теперь, если накрывает чем-то темным, у меня уже есть опыт преодоления, и мне легче. Я знаю, где лесенка стоит, чтобы выкарабкаться.

Но главное, я додумался тогда: пока человек не созреет, никто ему не поможет и ничто. Только собственное сознание, собственный разум и желание, личная агрессия может вытащить. А очень многие гибнут, надеясь на помощь извне, и теряют момент, сходя с той грани, за которой уже тартар. Мы пьяные никому не нужны - ни-ко-му. Поэтому себя любить надо. И сознавать, что жизнь одна - коротенькая, серенькая, какая бы ни была - и в ней можно найти множество замечательных моментов утешения, радости, покоя, в ней действительно много вкусного, очаровательного и приятного.

1991 год. Оговорка решила судьбу

Режиссер Алексей Балабанов приехал в Питер снимать свой первый полнометражный фильм «Счастливые дни» по мотивам прозы Беккета. На главную мужскую роль он перепробовал человек шесть. Я тоже участвовал в пробах. Для этого мне дали отрывок текста, по ходу которого героиня говорит, показывая себе на живот: «У меня растет живот - я беременна». А мой персонаж отвечает: «Нет, наверное, просто вздутие». Перед камерой я от волнения ошибся и произнес: «Нет, наверное, это опухоль». Оговорка настолько рассмешила и восхитила Балабанова, что, по его признанию, это окончательно склонило его утвердить меня на роль. Собственно, вот так, с оговорки, начался мой путь в кино. Как и моя вторая жизнь - разная, когда я уже набирал обороты, срывался, но все равно шел вверх. Спустя шесть лет Балабанов снял меня в фильмах «Брат» и «Брат 2». Кто-то даже окрестил меня «талисманом Балабанова», и я испугался, что Балабанову это не понравится, как человек талантливый и самолюбивый, он не согласится, что его удача зависит от Сухорукова. И действительно накаркали, суки, он уже второй фильм делает без меня! Я-то безумно хочу идти с ним дальше, потому что он для меня не исчерпан, и я могу принести ему пользу как актер, как творец. И он меня еще не исчерпал, хотя, открыв десять лет назад, сотрудничал со мной пятикратно и очень масштабно. Но в человеческом плане мы так и не стали друзьями.
 
9 июня 2001 года. Сделал точный выбор

Виктор СухоруковЯ ушел из Театра комедии в ни-ку-да, отправившись на родину в Орехово-Зуево, где предался созерцанию и размышлению - как жить дальше? И вдруг звонок: «Виктор? Это Олег Меньшиков. Я слышал, ты ушел из театра. Ну что ж, давай работать вместе!» У меня задрожали губы - мы ведь раньше были совершенно не знакомы, я только и смог сказать: «Ох, Олег, даже не представляешь, как вовремя ты позвонил!» Положив трубку, я от счастья криком закричал, все соседи сбежались, перепугавшись! Я понял - вот начало новой жизни, третьей... Через два дня я поехал к Меньшикову в Москву на переговоры. Полгода репетиций - от падающих яблок до белых мух - пронеслись как миг. Результатом всего стал знаменитый в ту пору спектакль «Игроки».

2000-е. Родня

Моя младшая сестра Галя так и живет в нашем родном городе Орехово-Зуево, работает портнихой, у нее сын Ваня, она одна его вырастила. Сестру очень люблю до сих пор, и вот что удивительно: когда с ней встречаюсь - передо мной взрослая женщина за сорок, когда прощаемся - рядом будто двенадцатилетняя девочка. Она и снится мне всегда ребенком. Племяннику я пытаюсь материально заменить отца, помогаю и в быту, и в учебе (он учится в местном финансово-экономическом институте), подарил ему компьютер. Ваня никогда не хотел стать артистом, хотя очень меня уважает, гордится мной. Я его предупредил: «Только смотри, не спекулируй родством, не паразитируй, потому что если в плохую историю попадешь - я тебя выручать не буду». Он об этом знает. В общем, есть люди, о которых мне хочется заботиться. Я не одинок. Хотя одна женщина мне как-то сказала: «Как жалко, что такой светлый человек не имеет продолжения». Но кто знает, что было бы, если бы... Не могу похвастаться, что я шибко нравлюсь женщинам, что они проявляют ко мне большое 2005 год.

Оплеуха по киносудьбе

Произошла история, которая, как мне кажется, немножечко надавала по щекам моей киносудьбе. Один продюсер пригласил меня на встречу к себе в офис - в районе Лужников. Я боялся заблудиться и предложил: «Давайте так: чтобы не опоздать из-за пробок, я доеду на метро, а там пусть кто-нибудь встретит меня и проводит до офиса». Так и договорились. Я приехал минут на 15 раньше и встал в вестибюле метро. Многие меня узнали, сразу повытаскивали мобильные телефоны, чтобы сфотографироваться, стали просить автографы... В назначенный час никто за мной не пришел. И только минут через пятнадцать ко мне подошла девушка, помощница продюсера: «Здравствуйте, пошли!» Я, глядя ей в глаза, задал резонный вопрос: «Почему вы опоздали?» Девушка изменилась в лице, ее глаза превратились в две змеи, и она сквозь паузу и скрежет зубов ответила: «Простите, я попала в пробку». «А почему я не попал? Специально ехал на метро, чтобы не опоздать! Зачем вы меня так не уважаете?» Пробка-то в Москве - как луна на небе - норма жизни... С тех пор, насколько мне известно, эта девушка всячески пыталась мне вредить в киноиндустрии. Помощница продюсера, жена актера, сегодня она - кастинг-директор.

2008 год. Попал в своё время

Виктор СухоруковВ молодости мне постоянно говорили: «Потерпи, Витька, твоя пора наступит после сорока». А я не понимал, мне было обидно, почему меня в 25 лет не снимают?! Я мечтал даже об эпизодике, обивал пороги актерского отдела «Ленфильма», пытаясь торговать собой: возьмите, ради Христа, хотя бы в массовку! Пока не решил: хватит, не хотите иметь со мной дело - не надо, я не буду унижаться, и ушел в сторону театра. Сегодня, в пятьдесят семь, я благополучный человек, человек-удача, мечта которого о кинематографе осуществилась сполна. Просто всему свое время, я так понял. Само собой, надо стучаться, напоминать о себе - все может сработать. Другое дело, надо проинтуичить, когда постучаться, а когда нет; когда стоит вскрикнуть, а когда лучше промолчать или вообще уйти в тень, вспомнить о терпении, о Боге, почувствовать себя во времени и время в себе.
 
А еще сегодня я готовлю себя к той жизни, когда телефон будет молчать, когда я буду уже не нужен, и не потому, что плох, просто другое время продиктует иные образы, где я не сгожусь, как не сгодился в эпоху соцреализма. Зато Сухоруков пришелся кстати во времена изломов, катаклизмов, катарсисов, смуты. Другое дело, что я тихо-тихо, блаженно мечтаю о том, чтобы быть востребованным как можно дольше.

STORY

', 1, 34, '2016-02-15 16:13:00', 420, '', '2016-02-25 07:08:46', 420, 0, '0000-00-00 00:00:00', '2016-02-15 16:13:00', '0000-00-00 00:00:00', '{"image_intro":"","float_intro":"","image_intro_alt":"","image_intro_caption":"","image_fulltext":"","float_fulltext":"","image_fulltext_alt":"","image_fulltext_caption":""}', '{"urla":false,"urlatext":"","targeta":"","urlb":false,"urlbtext":"","targetb":"","urlc":false,"urlctext":"","targetc":""}', '{"show_title":"","link_titles":"","show_tags":"","show_intro":"","info_block_position":"","show_category":"","link_category":"","show_parent_category":"","link_parent_category":"","show_author":"","link_author":"","show_create_date":"","show_modify_date":"","show_publish_date":"","show_item_navigation":"","show_icons":"","show_print_icon":"","show_email_icon":"","show_vote":"","show_hits":"","show_noauth":"","urls_position":"","alternative_readmore":"","article_layout":"","show_publishing_options":"","show_article_options":"","show_urls_images_backend":"","show_urls_images_frontend":""}', 4, 6, '', '', 1, 98, '{"robots":"","author":"","rights":"","xreference":""}', 1, '*', ''), (132, 317, 'Краюха хлеба', 'krayukha-khleba', '

nosovКак в воду глядел Евгений Иванович Носов, когда незадолго до смерти писал: «Боюсь, что с уходом последних участников тех событий правда о войне останется беззащитной. Только произошло все стремительнее, обвальнее. Последние фронтовики еще с нами, а правда о Великой Отечественной уже беззащитна.

', '

«Который про Незнайку?!»

Тягость, стыд и досада ложатся на душу после просмотра большинства новых фильмов о войне. Невысокий уровень, сомнительная достоверность, но главная беда в том, что новое кино о Великой Отечественной делается холодными руками и поражает нечувствием. Будто чужие это снимали о чужих.

Продюсерам нет дела до того, что происходило на самом деле, какими были тогда люди, как они радовались и как горевали, какие интонации и слова могли тогда звучать, а какие нет. Именно поэтому нынешние режиссеры почти не экранизируют произведения писателей-фронтовиков: боятся подлинности. А многие и не читали военную прозу вовсе. Один сорокалетний режиссер с подростковой непосредственностью спросил меня: «А кто такой Носов? Это который про Незнайку?..»

Нет, ребята, это не который про Незнайку. Стыдно путать двух классиков русской словесности — рассказчика и сказочника Николая Николаевича Носова и писателя-фронтовика Евгения Ивановича Носова.

Казалось бы, пустяк — ну, путаем Носовых, Толстых, Андреевых... Что тут страшного? Но вот уже снимают кино про Отечественную, не прочитав ни строчки ни Виктора Некрасова, ни Василя Быкова, ни Виталия Семина, ни Константина Воробьева, ни Евгения Носова...

Бывает, люди пренебрегают чужой культурой. В мире такое встречается. Но, пожалуй, нигде, кроме России, не встречается как массовое явление пренебрежение родной культурой.

Когда в июне 2002 года в Курске умер Евгений Иванович Носов— автор гениальных «Усвятских шлемоносцев», Герой Социалистического Труда, человек, которому за год до этого вручал свою литературную премию Александр Солженицын, — об этом вскользь сообщил всего лишь один телеканал...

Еще при жизни писатель-фронтовик был наказан забвением. Сконца 80-х его практически не издавали. В январе 1996 года Виктор Петрович Астафьев, к тому времени один из самых известных в мире русских писателей, отправляет письмо московскому издателю: «...Пишу ради моего самого близкого друга, почти брата — Евгения Ивановича Носова, прекрасного писателя, несомненно, лучшего стилиста в современной русской литературе. После долгой и тяжелой болезни он восстановился и написал пятнадцать новых рассказов, а издать нигде не может. Бедствует. Я прошу вас, даже умоляю, включить в вашу серию книгу Евгения Ивановича... Нельзя допускать, чтобы писатели такого уровня и высоты духовной бедовали, упрек это будет России вечный...»

Книги Носова стали потихоньку выходить лишь после ухода и Виктора Петровича, и Евгения Ивановича. В 2005 году собрание сочинений Евгения Носова вышло в свет в московском издательстве «Русский путь». Недавно «Избранное» вышло в «Детской литературе», а сборник рассказов – в Иркутске, у издателя Геннадия Сапронова. Только вот уцелел ли в России читатель литературы такого уровня?

Василий Белов еще в закатные советские годы написал Евгению Носову: «А ведь остается совсем мало людей, которые готовы, смогут тебя читать. У всех остальных же не хватит материала души, чтобы тебя почувствовать...»
Если бы мы желали своим детям не только успешности, сытости и здоровья, но и стяжания доброго, милосердного строя души, то каждому выпускнику в школе вручали бы книгу Евгения Носова—как краюху хлеба в дальнюю дорогу.

Красное вино Победы

Жене Носову было шестнадцать, когда началась война. В 1943 году, после восьмого класса, он ушел на ''''фронт, стал наводчиком орудия.

Евгений Носов участвовал в операции «Багратион», в боях на Рогачевском плацдарме за Днепром, освобождал польские города. 8 февраля 1945 года был тяжело ранен в болотах под Кенигсбергом, во время страшных боев по прорыву восточно-прусских укреплений. Полгода был прикован к койке в госпитале подмосковного города Серпухова. Здесь и встретил 9 Мая.

Много лет спустя Евгений Иванович вспомнит этот день в рассказе «Красное вино Победы». И всех своих товарищей воскресит бережным словом. И шумного волгаря Сашу по прозвищу Самоходка, и рассудительного помора Бородухова и закованного в гипс с головой Копёшкина из пензенского села Сухой Житень...

«.. .Я пытался представить себе родину Копёшкина... Нарисовалась бревенчатая изба с тремя оконцами по фасаду, косматое дерево у калитки, похожее на перевернутый веник. Ничего больше не придумав, я потянулся и вложил эту неказистую картину в руки Копёшкина. Тот, почувствовав прикосновение к пальцам, разлепил веки и долго с осмысленным вниманием разглядывал рисунок. Потом прошептал:

—Домок прибавь... У меня домок тут... На дереве...
   
Я понял, забрал листок, пририсовал над деревом скворечник и вернул картину. Копёшкин, одобряя, еле заметно закивал...»

В те годы, когда рассказ «Красное вино Победы» вышел в свет, критики спорили, какая правда правдивее — окопная или штабная? Какой взгляд на войну вернее — солдатский или маршальский? Но вот вышли военные рассказы и повести Носова, и весь этот надуманный спор забылся — открылась правда такая огромная, что она обняла все другие правды своим горестным материнским объятием.

Из госпиталя Евгений Носов вышел с осколком, который врачи так и не решились удалить. И этот кусочек крупповской стали он так и проносил всю жизнь у правого виска. В сентябре 1945-го двадцатилетний фронтовик вернулся в школу доучиваться. Ковылял на занятия, перевязанный бинтами. Когда он в первый раз открьи дверь класса, дети встали, застучав крышками парт, — приняли его за учителя.

Молчаливые шеренги

В книгах Носова нет ни батальных сцен, ни закулисных противоборств разведок и контрразведок. В «Усвятских шлемоносцах» не звучит ни одного выстрела, но нет в нашей литературе другого такого реквиема павшим.
В этой повести календарь оборвался на 22 июня. Здесь вечно будут мужики собираться в неведомую дальнюю дорогу. Потом потянутся к сельсовету, где на ступеньках будет всегда стоять Прошка-председатель, а рядом—лейтенант из военкомата со списками в руках. И будут выходить один за другим, строясь в молчаливые шеренги.

Они уходят от нас знойным проселком, мимо поспевающих хлебов, шлепая сапогами, лаптями и веревочными чунями. Скрываются с глаз навечно в пыльном степном облаке. Знаем, что обречены, и хорошо, если из этой молчаливой колонны вернется десяток увечных... Но вот оберегающим словом художника они все — живы, навсегда заслонены от смерти.

«Вам это поручили?»

В лютые морозные дни Носов развешивал по округе кормушки, а вместе с ними и отпечатанные на старой пишущей машинке призывы к людям покормить птиц. Когда кто-то из соседей придирчиво спрашивал: «Вам это поручили? Было указание?..» - Евгений Иванович смущенно пожимал плечами.
Умирая, он попросил написать на своей могиле два слова: ПОКОРМИТЕ ПТИЦ.


Автор: Шеваров Дмитрий
Источник: Российская газета, 115 (4672), 29 мая 2008 г.

ПечатьE-mail