Реклама

Мюллер всех времён и народов

Леонид Броневой в роли Мюллера

Несмотря на свой почтенный возраст, Леонид Сергеевич по-прежнему блистает на сцене театра «Ленком», которому служит вот уже 20 лет. А от ролей в кино последние годы отказывается. Единственным исключением стал фильм «Простые вещи», за который Броневой в этом году получил премию «Ника». Всего же в творческом багаже актёра более 30 киноработ. Некоторые особо любимые зрителем роли Броневого уже обросли легендами.

', '

 

«Семнадцать мгновений весны»: вместо съёмок - в загс.

На роль шефа гестапо Мюллера Броневого утвердили в последний момент. Однако в первый день съёмок актёр отправился не на съёмочную площадку, а в загс - жениться! Брак Броневого, как и фильм, оказался удивительно прочным. И тому, и другому в ЭТОМ году исполнилось 35.

Леонид Броневой в роли МюллераМало кто знает, но изначально Леониду Броневому предложили сыграть не Мюллера, а Гитлера. Примерив на фотопробах образ фюрера, актёр сразил окружающих наповал своим сходством с оригиналом, однако от этой роли поспешил отказаться. На решение Броневого отчасти повлияла его будущая жена, которая заявила ему: «В крайнем случае, я согласна на Мюллера, нос Гитлером жить не буду!» «Но вы не подумайте, что только из-за этого я отказался от первого предложения, - говорит Броневой. - Просто образ Гитлера был выписан психологически далеко не так тонко, как Мюллера. Фюрер там был какой-то постоянно орущий, дёрганый. Это, на мой взгляд, карикатура, а не человек. А карикатуру хорошо не сыграешь».

Кстати, также при непосредственном участии своей тогда ещё невесты Броневой выучил не только собственную роль, но и роль Вячеслава Тихонова. Они по очереди читали монологи то Мюллера, то Штирлица. «Монологи были огромные, и ничего нельзя было выкинуть, все были очень хорошие, - вспоминает актер. - Так что я просил жену помочь. Читали, конечно, ночами - днём-то на работе, и она, моя бедная, так вымоталась... Но мне надо было знать текст Штирлица - тогда я мог точно отреагировать, выбрать правильную интонацию, жест».

А вот костюмеры отнеслись к Мюллеру не так ответственно, как Броневой, и по оплошности сшили для актёра мундир чуть ли не на два размера меньше, чем нужно. Ворот постоянно неприятно резал шею. Отчего Броневой периодически дёргал головой. Режиссёру картины Татьяне Лиозновой так понравился этот жест, что его сделали Характерной Чертой Мюллера.

«Покровские ворота»: от любви до ненависти...
 
Блестяще исполнив роль эстрадного куплетиста Велюрова в комедии Михаила Козакова, Леонид Броневой удвоил степень своей популярности в народе. Фильм стал по-настоящему культовым. На этом фоне абсолютно парадоксальным кажется следующий факт: картину, так любимую миллионами зрителей на протяжении вот уже почти трёх десятков лет, сам Броневой вспоминать не любит. В своих редких интервью он отказывается отвечать на вопросы, связанные с фильмом: С чем это связано - большая загадка. Известно лишь, что режиссёр фильма не на шутку обиделся на Броневого за такое отношение к его картине.

«Простые вещи»: «ПИсать в кадре?! Ужас!»

ТО, ЧТО Леонид Броневой впервые за последние десять лет согласился сняться в кино, да ещё и у начинающего режиссёра, удивило всех в киноцехе. Режиссёр и сценарист Алексей ПОПОГРЕБСКИЙ понимал, что шансов заполучить народного артиста у него практически никаких, но решил пойти ва-банк. "Во время гастролей театра «Ленком» в Питере я выловил Леонида Сергеевича за кулисами и со слабой надеждой протянул ему сценарий, - рассказывает А. Попогребский. - Через день мы встретились в гостинице. У нас был очень долгий и непростой разговор. Леониду Сергеевичу было очень важно понять, что я за человек, что представляю собой как режиссёр.

После того как Броневой посмотрел готовый фильм, он позвонил мне и сказал, что картина ему очень понравилась, но с двумя оговорками. Одна из этих оговорок меня крайне умилила. Дело в том, что в фильме есть кадр, в котором мужчина мочится в парке. Так вот Леонид Сергеевич очень обаятельно, полушутя, заявил: «Если бы я знал, что у вас в кадре будут писать, сниматься бы не стал!»

Леонид Броневой в фильме "Тот самый Мюнхгаузен"«Тот самый Мюнхгаузен»: из шкафа - в галоп.

- С Броневым мы встретились и подружились совершенно случайно, - вспоминает режиссёр, худрук театра «Ленком» Марк ЗАХАРОВ. - Однажды мы с ним вместе отдыхали в одном из подмосковных пансионатов, и там он поразил меня своим талантом рассказчика. Истории с участием важных чиновников, представителей высшей власти он подавал с удивительной сатирической точностью, очень смешно и выразительно. Но когда я пригласил его сниматься в «Мюнхгаузене», кстати, безо всяких проб, у меня и мысли не возникло, что наши творческие пути соединятся на долгие годы.

Поначалу Броневой казался мне человеком крайне осторожным, неловким и даже несколько боязливым. Но в ходе съемок мое представление изменилось. Помнится, мы снимали и сцену, в которой из шкафа выводят коня, и герой Броневого, по сценарию, должен на него бодро вскочить. Думал, намучаемся с дублями. Оказалось - нет. Леонид Сергеевич вскочил настолько легко и проворно, как будто делал это каждый день.

Аргументы и факты, №51, 2008
Подготовил Сергей ГРАЧЁВ

ПечатьE-mail

Письма Солженицына

Солженицын

Всесоюзному съезду советских писателей (вместо выступления) В ПРЕЗИДИУМ СЪЕЗДА И ДЕЛЕГАТАМ ЧЛЕНАМ СП СССР, РЕДАКЦИЯМ ЛИТЕРАТУРНЫХ ГАЗЕТ И ЖУРНАЛОВ. Не имея доступа к съездовской трибуне, я прошу Съезд обсудить:

 

1) то нестерпимое дальше угнетение, которому наша художественная литература из десятилетия в десятилетие подвергается со стороны цензуры и с которым Союз писателей не может мириться впредь.

Не предусмотренная конституцией и поэтому незаконная, нигде публично не называемая, цензура под затуманенным именем «Главлита» тяготеет над нашей художественной литературой и осуществляет произвол литературно-неграмотных людей над писателями. Пережиток средневековья, цензура доволакивает свои мафусаиловы сроки едва ли не в XXI век! Тленная, она тянется присвоить себе удел нетленного времени: отбирать достойные книги от недостойных.

За нашими писателями не предполагается, не признается право высказывать опережающие суждения о нравственной жизни человека и общества, по-своему изъяснять социальные проблемы или исторический опыт, так глубоко выстраданный в нашей стране. Произведения, которые могли бы выразить назревшую народную мысль, своевременно и целительно повлиять в области духовной или на развитие общественного сознания, — запрещаются либо уродуются цензурой по соображениям мелочным, эгоистическим, а для народной жизни недальновидным.

Отличные рукописи молодых авторов, еще никому не известных имен, получают сегодня из редакции отказы лишь потому, что они «не пройдут». Многие члены Союза и даже делегаты этого Съезда знают, как они сами не устаивали перед цензурным давлением и уступали в структуре и замысле своих книг, заменяли в них главы, страницы, абзацы, фразы, снабжали блеклыми названиями, чтобы только увидеть их в печати, и тем непоправимо искажали их. По понятному свойству литературы все эти искажения губительны для талантливых произведений и совсем нечувствительны для бездарных. Именно лучшая часть нашей литературы появляется в свет в искаженном виде.

А между тем сами цензурные ярлыки («идеологически-вредный», «Порочный» и т. п.) недолговечны, текучи, меняются на наших глазах. Даже Достоевского, гордость мировой литературы, у нас одно время не печатали (не полностью печатают и сейчас), исключали из школьных программ, делали недоступным для чтения, поносили. Сколько лет считался «контрреволюционным» Есенин (и за книги его даже давались тюремные сроки)? Не был ли и Маяковский «анархиствующим политическим хулиганом»? Десятилетиями считались «антисоветскими» неувядаемые стихи Ахматовой. Первое робкое напечатание ослепительной Цветаевой десять лет назад было объявлено «грубой политической ошибкой». Лишь с опозданием в 20 и 30 лет нам возвратили Бунина, Булгакова, Платонова, неотвратимо стоят в череду Мандельштам, Волошин, Гумилев, Клюев, не избежать когда-то «признать» и Замятина, и Ремизова. Тут есть разрешающий момент — смерть неугодного писателя, после которой, вскоре или не вскоре, его возвращают нам, сопровождая «объяснением ошибок». Давно ли имя Пастернака нельзя было и вслух произнести, но вот он умер — и книги его издаются, стихи его цитируются даже на церемониях.
Воистину сбываются пушкинские слова:

«ОНИ ЛЮБИТЬ УМЕЮТ ТОЛЬКО МЕРТВЫХ».

Но позднее издание книг и «разрешение» имен не возмещает ни общественных, ни художественных потерь, которые несет наш народ от этих уродливых задержек, от угнетения художественного сознания. (В частности, были писатели 20-х годов — Пильняк, Платонов, Мандельштам, которые очень рано указывали и на зарождение культа и на особые свойства Сталина, — однако их уничтожили и заглушили вместо того, чтобы к ним прислушаться.) Литература не может развиваться в категориях «пропустят — не пропустят», «об этом можно — об этом нельзя». Литература, которая не есть воздух современного ей общества, которая не смеет передать обществу свою боль и тревогу, в нужную пору предупредить о грозящих нравственных и социальных опасностях, не заслуживает даже названия литературы, а всего лишь — косметики. Такая литература теряет доверие у собственного народа, и тиражи ее идут не в чтение, а в утильсырье.

Наша литература утратила то ведущее мировое положение, которое она занимала в конце прошлого века и в начале нынешнего, и тот блеск эксперимента, которым она отличалась в 20-е годы. Всему миру литературная жизнь нашей страны представляется сегодня неизмеримо бледней, плоше и ниже, чем она есть на самом деле, чем она проявила бы себя, если бы ее не ограничивали, не замыкали. От этого проигрывает и наша страна в мировом и общественном мнении, проигрывает и мировая литература: располагай она всеми нестесненными плодами нашей литературы, углубись она нашим духовным опытом — все мировое художественное развитие пошло бы иначе, чем оно идет, приобрело бы новую устойчивость, взошло бы даже на новую художественную ступень.

Я ПРЕДЛАГАЮ СЪЕЗДУ ПРИНЯТЬ ТРЕБОВАНИЕ И ДОБИТЬСЯ УПРАЗДНЕНИЯ ВСЯКОЙ — ЯВНОЙ ИЛИ СКРЫТОЙ — ЦЕНЗУРЫ НАД ХУДОЖЕСТВЕННЫМИ ПРОИЗВЕДЕНИЯМИ, ОСВОБОДИТЬ ИЗДАТЕЛЬСТВА ОТ ПОВИННОСТИ ПОЛУЧАТЬ РАЗРЕШЕНИЕ НА КАЖДЫЙ ПЕЧАТНЫЙ ЛИСТ.

2) ...обязанности Союза по отношению к своим членам. Эти обязанности не сформулированы отчетливо в уставе ССП («защита авторских прав» и «меры по защите других прав писателей»), а между тем за треть столетия плачевно выявилось, что ни «других», ни*"Даже авторских прав гонимых писателей Союз не защитил.

Многие авторы при жизни подвергались в печати и с трибун оскорблениям и клевете, ответить на которые не получали физической возможности, более того — личным стеснениям и преследованиям (Булгаков, Ахматова, Цветаева, Пастернак, Зощенко, Платонов, Александр Грин, Василий Гроссман). Союз же писателей не только не предоставил им для ответа и оправдания страниц своих печатных изданий, не только не выступил сам в их защиту, — но руководство Союза неизменно проявляло себя первым среди гонителей. Имена, которые составят украшение нашей поэзии XX века, оказались в списке исключенных из Союза либо даже не принятых в него! Тем более руководство Союза малодушно покидало в беде тех, чье преследование окончилось ссылкой, лагерем и смертью (Павел Васильев, Мандельштам, Артем Веселый, Пильняк, Бабель, Табидзе, Заболоцкий и другие). Этот перечень мы вынужденно обрываем словами «и др.»: мы узнали после XX съезда партии, что их было БОЛЕЕ ШЕСТИСОТ — ни в чем не виноватых писателей, кого Союз послушно отдал их тюремно-лагерной судьбе. Однако свиток этот еще длиннее, его закрутившийся конец не прочитывается и никогда не прочтётся нашими глазами: в нем записаны имена и таких молодых прозаиков и поэтов, кого лишь случайно мы могли узнать из личных встреч, чьи дарования погибли в лагерях нерасцветшими, чьи произведения не пошли дальше кабинетов госбезопасности времен Ягоды—Ежова—Берии—Абакумова.

Новоизбранному руководству Союза нет никакой исторической необходимости разделять с прежними руководствами ответственность за прошлое.


 

 

Я ПРЕДЛАГАЮ ЧЕТКО СФОРМУЛИРОВАТЬ В ПУНКТЕ 22-М УСТАВА ССП ВСЕ ТЕ ГАРАНТИИ ЗАЩИТЫ, КОТОРЫЕ ПРЕДОСТАВЛЯЕТ СОЮЗ ЧЛЕНАМ СВОИМ, ПОДВЕРГШИМСЯ КЛЕВЕТЕ И НЕСПРАВЕДЛИВЫМ ПРЕСЛЕДОВАНИЯМ — С ТЕМ, ЧТОБЫ НЕВОЗМОЖНЫМ СТАЛО ПОВТОРЕНИЕ БЕЗЗАКОНИЙ.

Если Съезд не пройдет равнодушно мимо сказанного, я прошу его обратить внимание на запреты и преследования, испытываемые лично мною:

1) мой роман «В круге первом» (35 авт. листов) скоро два года, как отнят у меня государственной безопасностью, и этим задерживается его открытое редакционное продвижение. Напротив, еще при моей жизни, вопреки моей воле и даже без моего ведома этот роман «издан» противоестественным «закрытым» изданием для чтения в избранном неназываемом  кругу.  Мой  роман  стал  доступен  литературным чиновникам, от большинства же писателей его прячут. Добиться открытого обсуждения романа в писательских секциях, отвратить злоупотребления и плагиат я не в силах.
2)    вместе с романом у меня отобран мой литературный архив 20- и 15-летней давности, вещи, не предназначавшиеся к печати. Теперь закрыто «изданы» и в том же кругу распространяются тенденциозные извлечения из этого архива. Пьеса «Пир победителей», написанная мною в стихах наизусть в лагере, когда я ходил под четырьмя номерами (когда, обреченные на смерть измором, мы были забыты обществом и вне лагерей НИКТО не выступил против репрессий), — давно покинутая, эта пьеса приписывается мне теперь как самоновейшая моя работа.
3)    уже три года ведется против меня, всю войну провоевавшего командира батареи, награжденного боевыми орденами, безответственная клевета: что я отбывал срок якобы как уголовник, или сдался в плен (я никогда там не был), «изменил Родине», «служил у немцев». Так истолковываются 11 лет моих лагерей и ссылки, куда я попал за критику Сталина. Эта клевета ведется на закрытых инструктажах и собраниях людей, занимающих официальные посты. Тщетно я пытался остановить клевету обращением в Правление ССП РСФСР и в печать: Правление даже не откликнулось, ни одна газета не напечатала моего ответа клеветникам. Наоборот, клевета с трибун против меня в последний год усилилась, ожесточилась, использует искаженные материалы конфискованного моего архива — я же лишен возможности на нее ответить.
4)    моя повесть «Раковый корпус» (25 авт. листов), одобренная к печати (1-я часть) секцией прозы Московской писательской организации, не может быть издана ни отдельными главами (отвергнуты в пяти журналах), ни тем более целиком (отвергнута «Новым миром», «Звездой» и «Простором»).
5)    пьеса «Олень и шалашовка», принятая театром «Современник» в 1962 году, до сих пор не разрешена к постановке.
6)    киносценарий «Знают истину танки», пьеса «Свет, который в тебе», мелкие рассказы («Правая кисть», серия «крохотных») не могут найти себе ни постановщика, ни издателя.
7)    мои рассказы, печатавшиеся в журнале «Новый мир», не переизданы отдельной книгой ни разу, отвергаются всюду («Советский писатель», Гослитиздат, «Библиотека «Огонька») и, таким образом, недоступны широкому читателю.
8)    при этом мне запрещаются и всякие другие контакты с читателями: публичное чтение отрывков (в ноябре 1966 г. из таких уже договоренных 11 выступлений было в последний момент запрещено 9) или чтение по радио. Да просто дать рукопись «прочесть и переписать» у нас теперь под уголовным запретом (древнерусским писцам пять столетий назад это разрешалось!)-

Так моя работа окончательно заглушена, замкнута, оболгана.
При таком грубом нарушении моих авторских и «других» прав — возьмется или не возьмется IV Всесоюзный съезд защитить меня? Мне кажется, этот выбор немаловажен и для литературного будущего кое-кого из делегатов.

Я спокоен, конечно, что свою писательскую задачу я выполню при всех обстоятельствах, а из могилы — еще успешнее и неоспоримее, чем живой. Никому не перегородить путей правды, и за движение ее я готов принять и смерть. Но, может быть, многие уроки научат нас, наконец, не останавливать пера писателя при жизни?

Это еще ни разу не украсило нашей истории.

16 мая 1967 г.    СОЛЖЕНИЦЫН А. И.


 

 

В СЕКРЕТАРИАТ ПРАВЛЕНИЯ СОЮЗА ПИСАТЕЛЕЙ СССР ВСЕМ СЕКРЕТАРЯМ ПРАВЛЕНИЯ

Мое письмо IV съезду Союза писателей, хотя и поддержанное более, чем ста писателями, осталось без оглашения и без ответа. Лишь распространились однообразные, по-видимому, централизованные, слухи, успокаивающие общественное мнение: будто архив и роман мне возвращены, будто печатается «Раковый корпус» и книга рассказов. Но все это — ложь, как вы знаете.

Секретари Правления СП СССР Г. Марков, К. Воронков, С. Сартаков, Л. Соболев в беседе со мной 12 июня 1967 г. заявили, что Правление СП считает своим долгом публично опровергнуть низкую клевету, распространявшуюся обо мне и моей военной биографии. Но не только не последовало опровержения, а клевета не унимается: на закрытых инструктажах, активах, семинарах обо мне распространяется новый фантастический вздор, вроде того, что я бежал в Арабскую республику, не то в Англию (хотел бы заверить клеветников, что они побегут скорей). Наиболее же настойчиво видными лицами выражается сожаление, что я не умер в лагере, что был освобожден оттуда. (Впрочем, и сразу после «Ивана Денисовича» такие сожаления уже выражались. Теперь эта книга тайно изымается из библиотечного пользования).

Те же секретари Правления обещали «рассмотреть вопрос» по крайней мере о печатании моей последней повести «Раковый корпус». Но за три месяца — четверть года! — и это нисколько не сдвинулось. За три месяца сорок два секретаря Правления не оказались способны ни вынести оценку повести, ни принять рекомендации о ее печатании. В этом странном равновесии — без прямого запрета и без прямого дозволения — моя повесть существует уже более года, с лёта 1966-го. Сейчас журнал «Новый мир» хочет печатать эту повесть, однако не имеет разрешения.

Думает ли Секретариат, что от такой бесконечной затяжки моя повесть тихо изникнет, перестанет существовать и не надо будет голосовать о включении или невключении ее в отечественную литературу? А между тем, начиная с писателей, она охотно читается. По воле читателей она уже разошлась в сотнях машинописных экземпляров. При встрече 12 июня я предупредил Секретариат, что надо спешить ее печатать, если мы хотим ее появления сперва на русском языке; что в таких условиях мы не сможем остановить ее неконтролируемого появления на Западе.

После многомесячной бессмысленной затяжки приходит пора заявить: если так произойдет, то по явной вине (а может быть и по тайному желанию?) Секретариата Правления СП СССР.

Я настаиваю на опубликовании моей повести безотлагательно.

12 сентября 1967 г.    СОЛЖЕНИЦЫН

ОБРАЩЕНИЕ К СООТЕЧЕСТВЕННИКАМ

Когда-то мы не смели и шепотом шелестеть. Теперь вот пишем и читаем. Самиздат, а уж друг другу-то, сойдясь в курилках НИИ, от души нажалуемся: чего только они не накуролесят, куда только не тянут нас? И ненужное космическое хвастовство при разорении и бедности дома; и укрепление дальних диких режимов; и разжигание гражданских войн; и безрассудно вырастили Мао-Цзедуна (на наши средства) и — нас же на него погонят, и придется идти, куда денешься? И судят, кого хотят, и здоровых загоняют в умалишенные — всё «они», а мы — бессильны.

Уже до донышка доходит, уже всеобщая духовная гибель насунулась на всех нас, и физическая вот-вот запылает и сожжет нас и наших детей, — а мы по-прежнему все улыбаемся трусливо и лепечем косноязычно.

— А чем же мы помешаем? У нас нет сил.

Мы так безнадежно расчеловечились, что за сегодняшнюю скромную кормушку отдадим все принципы, душу свою, все усилия наших предков, все возможности для потомков — только бы не расстроить своего утлого существования. Не осталось у нас ни твердости, ни гордости, ни сердечного жара. Мы даже всеобщей атомной смерти не боимся, третьей мировой войны не боимся (может, в щелочку спрячемся), мы только боимся шагов гражданского мужества! Нам только бы не оторваться от стада, не сделать шага в одиночку — и вдруг оказаться без белых батонов, без газовой колонки, без московской прописки.

Уж как долбили нам на политкружках, так в нас и вросло, удобно жить, на весь век хорошо: среда, социальные условия, из них не выскочишь, бытие определяет сознание, мы-то при чем! Мы ничего не можем.

А мы можем — все! — но сами себе лжем, чтобы себя успокоить. Никакие не «они» во всем виноваты — мы сами, только мы!

Возразят: но ведь, действительно, ничего не придумаешь! Нам залепили рты, нас не слушают, не спрашивают. Кто же заставит их послушать нас?

Переубедить их — невозможно.

Естественно было бы их переизбрать! — но перевыборов не бывает в нашей стране.

На Западе люди знают забастовки, демонстрации протеста, — но мы слишком забиты, нам это страшно: как это вдруг — отказаться от работы, как это вдруг — выйти на улицу!

Все же другие роковые пути, за последний век опробованные в горькой русской истории, — тем более не для нас, и вправду — не надо! Теперь, когда все топоры своего дорубились, когда все посеянное взошло — видно нам, как заблудились, как зачадились те молодые, самонадеянные, кто думали террором, кровавым восстанием и гражданской войной сделать страну справедливой и счастливой. Нет, спасибо, отцы просвещения! Теперь-то знаем мы, что гнусность методов располагается в гнусности результатов. Наши руки — ад будут чистыми!

Так круг — замкнулся? И выхода — действительно нет? И остается нам только бездейственно ждать: вдруг случится что-нибудь само?..

Но никогда оно от нас не отлипнет само, если мы все дни будем его признавать, прославлять и упрочнять, если не оттолкнемся хотя б от самой его чувствительной точки.

От — лжи.

Когда насилие врывается в мирную людскую жизнь — его лицо пылает от самоуверенности, оно так и на флаге несет, и кричит: «Я — Насилие! Разойдись, расступись — раздавлю!» Но насилие быстро стареет, немного лет — оно уже не уверено в себе, и чтобы держаться, чтобы выглядеть прилично, — непременно вызывает себе в союзники Ложь. Ибо: насилию нечем прикрыться, кроме лжи, а ложь может держаться только насилием. И не каждый день, не на каждое плечо кладет насилие свою тяжелую лапу: оно требует от нас только покорности лжи, ежедневного участия во лжи — и в этом вся верноподданность.

И здесь-то лежит пренебрегаемый нами, самый простой, самый доступный ключ к нашему освобождению: личное неучастие во лжи. Пусть ложь все покрыла, пусть ложь всем владеет, но в самом малом упремся: пусть владеет не через меня!
И это — прорез во мнимом кольце нашего бездействия! — самый легкий для нас и самый разрушительный для лжи. Ибо когда люди отшатываются ото лжи — она просто перестает существовать. Как зараза, она может существовать только на людях.

Не призываемся, не созрели мы идти на площади и громогласить правду, высказывать вслух что думаем, — не надо, это страшно. Но хоть откажемся говорить то, чего не думаем!

Вот это и есть наш путь, самый легкий и доступный при нашей проросшей органической трусости, гораздо легче (страшно выговорить) гражданского неповиновения по Ганди.

Наш путь: ни в чем не поддерживать лжи сознательно! Осознав, где граница лжи (для каждого она еще по-разному видна), — отступиться от этой гангренной границы! Не подклеивать мертвых косточек и чешуек Идеологии, не сшивать гнилого тряпья — и мы поражены будем, как быстро и беспомощно ложь опадет, и чему надлежит быть голым — то явится миру голым.

Итак, через робость нашу пусть каждый выберет: остается ли он сознательным слугою лжи (о, разумеется, не по склонности, но для прокормления семьи, для воспитания детей в духе лжи!), или пришла ему пора отряхнуться честным человеком, достойным уважения и детей своих, и современников.

И с этого дня он:
—   впредь не напишет, не подпишет, не напечатает никаким способом ни единой фразы, искривляющей, по его мнению, правду;
—   такой фразы ни в частной беседе, ни многолюдно не выскажешь ни от себя, ни по шпаргалке, ни в роли агитатора, учителя, воспитателя, ни по театральной роли;
—    живописно, скульптурно, фотографически, технически, музыкально не изобразит, не сопроводит, не претранслирует ни одной ложной мысли, ни одного искажения истины, которое различает;
—    не приведет ни устно, ни письменно ни одной «руководящей» цитаты из угождения, для страховки, для успеха своей работы, если цитируемой мысли не разделяет полностью или она не относится точно сюда;
—    не даст принудить себя идти на демонстрацию или митинг, если это против его воли и желания; не возьмет в руки, не подымет транспаранта, лозунга, которого не разделяет полностью;
—    не поднимет голосующей руки за предложение, которому не сочувствует искренне: не проголосует ни явно, ни
тайно за лицо, которое считает недостойным или сомнительным;
—    не даст загнать себя на собрание, где ожидается принудительное, искаженное обсуждение вопроса;
—    тотчас покинет заседание, собрание, лекцию, спектакль, киносеанс, как только услышит от оратора ложь, идеологический вздор или беззастенчивую пропаганду;
—    не подпишется и не купит в рознице такую газету или журнал, где информация искажается, первосущные факты скрываются.

Мы перечислили, разумеется, не все возможные и необходимые уклонения ото лжи. Но тот, кто станет очищаться — взором очищенным легко различит и другие случаи.

Да, на первых порах выйдет не равно. Кому-то на время лишиться работы. Молодым, желающим жить по правде, это очень осложнит их молодую жизнь при начале; ведь и отвечаемые уроки набиты ложью, надо выбирать. Но и ни для кого, кто хочет быть честным, здесь не осталось лазейки: никакой день никому из нас даже в самых безопасных технических науках не обмануть хоть одного из названных шагов — в сторону правды или в сторону лжи; в сторону духовной независимости или духовного лакейства. И тот, у кого не достанет смелости даже на защиту своей души — пусть не гордится своими передовыми взглядами, не кичится, что он академик или народный артист, заслуженный деятель или генерал, — так пусть и скажет себе: я — быдло и трус, мне лишь бы сытно и тепло.
Даже этот путь — самый умеренный изо всех путей сопротивления — для засидевшихся нас будет нелегок. Но насколько же легче самосожжения или даже голодовки: пламя не охватит твоего туловища, глаза не лопнут от жара, и черный-то хлеб с чистой водою всегда найдется для твоей семьи.

Преданный нами, обманутый нами великий народ Европы — чехословацкий, неужели не показал нам, как даже против танков выстаивает незащищенная грудь, если в ней достойное сердце?

Это будет нелегкий путь? — но самый легкий из возможных. Нелегкий выбор для тела, — но единственный для души. Нелегкий путь, — однако, есть уже у нас люди, даже десятки их, кто годами выдерживает все эти пункты, живет по правде.

Итак: не первыми на этот путь, а — присоединиться! Тем легче и тем короче окажется всем нам этот путь, чем дружнее, чем гуще мы на него вступим! Будут нас тысячи — и не управятся, ни с кем ничего не поделать. Станут нас десятки тысяч — и мы не узнаем нашей страны!

Если ж мы струсим, то довольно жаловаться, что кто-то нам не дает дышать — это мы сами себе не даем! Пригнемся еще, подождем, а наши братья биологи помогут приблизить чтение наших мыслей и переделку наших генов. Если и в этом мы струсим, то мы — ничтожны, безнадежны, и это к нам пушкинское презрение: К чему стадам дары свободы? Наследство их из рода в роды Ярмо с гремушками да бич.

12 февраля 1974 г.

ПечатьE-mail

Трагедия Армении. 1988

Землетрясение в Армении 1988 год

Армения, 7 декабря. В 11 часов 41 минуту по московскому времени в Армении произошло землетрясение, уничтожившее город Спитак, разрушившее Ленинакан, Степанаван, Кировакан. Обращены в руины 58 сел на северо-западе республики, частично разрушено почти 400 сел. Погибли десятки тысяч людей, полмиллиона остались без крова. Потери национального богатства составили 8,8 миллиарда советских рублей. За последние 80 лет это наиболее мощное землетрясение на Кавказе.

 

Продолжить

ПечатьE-mail

Зоя Космодемьянская. Такие девушки бывают только в России

Казнь Зои Космодемьянской

Её имя было символом целой эпохи, когда преданность Родине, идеалам социализма ценилась выше собственной жизни. В перестроечные годы газеты писали, что на самом деле Зоя Космодемьянская была больна шизофренией и страстью к поджигательству. Что в селе Петрищево, куда была направлена Зоя, немцев вообще не было. Что же произошло на самом деле? Кем была Космодемьянская - мифом советской пропаганды или настоящей героиней, принявшей мученическую смерть?

Продолжить

ПечатьE-mail

Зайцы косят траву 40 лет с большим успехом

Бриллиантовая рука

В свое время фильм «Бриллиантовая рука» побил все рекорды советского проката: за месяц его посмотрели 16 миллионов 200 тысяч человек. Для серьезных будней СССР эта картина, безусловно, стала новым этапом в кинематографе страны, в творчестве Леонида Гайдая, который до этого уже снял «Операцию «Ы» и «Кавказскую пленницу». Блестящий актерский состав, великолепная музыка и неподражаемый «гайдаевский» юмор до сих пор обеспечивают фильму успех у молодого поколения, совершенно незнакомого с советскими реалиями.

Продолжить

ПечатьE-mail